регионы России
Направления деятельностиО нас455-ФЗУслугиФилиалыПресс-центрКонтакты
Карта филиалов
Российского центра защиты леса
Посмотреть филиалы списком
закрыть

Общая информация

Телефон единой диспетчерской службы
Федерального агентства лесного хозяйства

8-800-100-94-00

 

 

Я не москвич. Мне нравится сибирский климат

Когда осенью 2013 года праздновалось 75-летие Рослесозащиты, красноярские лесопатологи перед полным залом объяснились в любви к своему бывшему начальнику. Признались: страшно жалеют, что Владимир Солдатов  уехал в столицу. 
 
– Вот на этой высокой ноте и начнем. Можно, я предположу, что переезд в Москву в августе 2013 года был для вас тяжелым решением? 
 
– Самым трудным в моей жизни. 
 
 – А вы могли отказаться? 
 
– Мог. Но предложение было довольно жесткое: или – или. Мне дали очень мало времени на размышление, по сути, всего один день. Страха, что не справлюсь, не испытывал, но в тот момент были сложные семейные обстоятельства. После смерти отца мама по моему настоянию переехала в Красноярск, не успела на новом месте освоиться – а тут мне надо уезжать. Это раз. Второе – родились двое внуков, близнецы. Да вообще, менять так резко жизнь, когда тебе за 50… Но есть долг, и если не ты, то кто? Друзья сказали: поезжай, а то кто-то придет – и все дело нашей жизни угробит. 
 
– Жена поддержала вас? 
 
– Ну как поддержала… Как декабристка: поехали в ссылку в Москву. Раньше было наоборот – из столиц в Сибирь. 
 
– Коллектив в Красноярске жалко было оставлять?
 
– Очень. Это был не просто коллектив – семья. Ведь как он формировался? В Сибирском технологическом университете присматривали звездочек, и через базовые кафедры агитировали, чтобы они выбрали лесозащиту и лесную энтомологию. Работа не одного года. Постепенно сформировался коллектив не просто специалистов – единомышленников. Это штучные люди. Многие из них сделали отличную научную карьеру. И вот я уезжаю…
 
– А они как восприняли весть о вашем отъезде?  
 
– Наверное, тяжело. Тем более, это было в период  полевого сезона, я даже не успел с ними попрощаться по-человечески и поблагодарить за многолетнее сотрудничество. Они на меня обиделись: Солдатов уехал, пока мы были в поле. Тем не менее, я сказал, что не только не прощаюсь с ними – использовал их целый год по полной программе. Все экстренные задачи выполнялись в Красноярске: информационные системы, ДНК-анализы, IT – продукты. Я искал поддержки у них, и они очень быстро реагировали, работая в московском режиме. Помощь моих земляков оказалась бесценной. 
 
– То есть, вы опирались на то, что сами же и создали. Причем, создали, насколько мне известно, практически с нуля, придя туда из Института леса. Верно излагаю? 
 
– Ну, примерно. Я, честно скажу, не планировал уходить из Института леса, но в 1995-м году в Красноярском крае случилась сильная вспышка сибирского шелкопряда, и меня сосватали директором лесозащитного предприятия региона. Там было 8 сотрудников, 2 пишущих машинки, ни одного автомобиля. Нищета. Не скажу, что приняли там меня с восторгом. Прошел слух, что Солдатов  оттанцевал, ушел на пенсию в ансамбле танца Сибири и его здесь по блату взяли. 
 
– Про танцы не поняла. 
 
– Я в молодости очень увлекался народными танцами,  выступал в академическом коллективе. Параллельно с работой, конечно. Но об этом потом. Так вот, Татьяна Петровна Андреева, она была у меня замом, говорила: Солдатов, ты фантазер. А потом уже прошло время нашей совместной работы, и она говорит: называла тебя фантазером, а ведь мы все воплотили в жизнь. Мы там все делали сами, даже лабораторию. Ну, ремонт – это, само собой, своими руками. Какую-то копейку найдем – счастье. 
 
– Вредителя-то уничтожили? 
 
 – Не только уничтожили вредителя, мы достигли того, что лесозащитная служба Красноярского края стала лучшей в России. 105 высокоинтеллектуальных сотрудников, 40 автомобилей, лаборатории мирового класса. Сегодня там действительно очень высокий потенциал.   
Мне страшно жаль, что сегодня не успеваю общаться с людьми, особенно с молодежью, так же близко, как делал это в Красноярске. А говорить надо. В глаза друг другу смотреть надо. Команда работает тогда, когда люди хорошо друг друга понимают. Причем, это распространяется на всех – не только на инженеров, но и на шоферов. В Сибири у меня рабочий день начинался и заканчивался заходом в гараж. Я понимал, зачем мужики там могут остаться после работы. Они и оставались. Я их не ругал, они сами все понимали, и мы достигли договоренности – никто не пьет. Все накупили машины.  Многие бросили курить. Вы не представляете, какой там коллектив водителей! Но это долгая работа – разговоры, общение. Щеки не надо надувать, ведь они пашут, обеспечивают работу экспедиций. Это такая важная гайка в колесе! 
 
– А уж жены-то этих шоферов как вам благодарны за протрезвевших мужей!  
 
– Наверное. По крайней мере, уехал оттуда не с тяжелым сердцем. 
 
– На новом месте было трудно?
 
– Непросто. И ментальность людей, и темп жизни, и работа здесь совершенно другая. Я и сейчас считаю, что  мне удавалось сделать больше для отрасли из Красноярска. Руководители Рослесхоза к нам прислушивались, и получалось продвигать передовые идеи в отрасль. Здесь, казалось бы, возможностей больше, но очень тяжело все движется. Я этого не ожидал, и через полгода в себе разочаровался – считал, что ничего не сделал, хотя работал по 18-20 часов. Оценил это как бег на месте. Заключил, что у меня не хватает либо организаторских способностей, либо умственных, чтобы сдвинуть отрасль с мертвой точки. Успехов не было точно. 
 
– А дальше что произошло? 
 
– А дальше начался сдвиг. Верите, мне всегда встречались только хорошие люди, в том числе и руководители. Несмотря на жесткое давление со стороны Владимира Альбертовича Лебедева, я ощущал его поддержку. И не только его самого, но и замов. Большую духовную лесниковскую помощь оказал Николай  Степанович Кротов. Хотя было сложно, но все планы мы реализовали, о Рослесозащите услышали, узнали.
Коллеги в центральном офисе работали в моем режиме. Особенно благодарен нашей молодежи. Они никогда не признавались мне в любви, но их моральную поддержку чувствовал очень сильно. Я ни к чему их не призывал, просто сам пахал, и они это видели. Потому что это дело моей жизни. Продолжение того, что начинал мой друг Миша Кобельков. 
 
– Красноярск – ваш родной город? 
 
– Нет. Родной – Енисейск, 400 километров по Енисею к северу от краевого центра. А вырос в леспромхозовском поселке Усть-Кемь, недалеко от Енисейска. Папа работал в леспромхозе. Мы жили в щитовом доме, а на улице минус 50. Папа сутками топил печь.
 
– В леспромхозе нормальные дома не могли построить?
 
– Так не из чего было. По реке тьма леса уходит без толку в океан, а нельзя взять. Вот представляете, при советской власти как? Не дай бог, вытащил, что-то себе построил. Посадят. 
У нас дом стоял от реки метров 50. Класс! Для меня это было нормой. Думал, что все живут так – около реки. Я и в Красноярск когда попал, все время стремился поближе к Енисею. И сейчас мне тяжело, когда нет большой воды. 
Усть-Кемь – очень интересный поселок. Наш огород примыкал к разрушенной церкви, и вот каждый год, копая землю под картошку, хоть одну монету старинную, но находили. Собралась целая коробка. Монеты  екатеринские, петровские… играли ими в орел-решку. Ценности этого мы не понимали. 
 
– Они целы? 
 
– Кто-то, кто понимал, стащил, когда я уже учился в институте. У нас никогда не замыкался дом, ну, и вошел вор в отсутствие хозяев. 
Так вот, церковь стояла на очень высоком месте. Большевики ее взорвали. Но взорвать-то взорвали, а она не рухнула, только разошлась. И вот мы в детстве  играли на останках этой церкви. Она для нас была как крепость. Еще в лапту играли. Обалденная игра! Начинали дети, включались взрослые, собирались целой улицей. Бабы не могли мужиков затащить домой на хозяйство. 
Поселок был многонациональный – латыши, эстонцы, евреи, татары, местная народность кето, русские, украинцы, китайцы. Гван Чан Хай Сережка учился у нас. Китайского не знал, мать-то русская, а отец его помнил родной язык. В поселке жили дружно.  
Река у нас шикарная! Теперь говорят – пляж, а мы называли – пески, чистейший, намытый рекой песок. У каждого в семье были лодки, переплывали на другой берег, где вода теплее.  
 
– Детство, чувствую, у вас было счастливое. А какие книги вы тогда читали? 
 
– Все подряд. Глотал. Читал под одеялом с фонариком, со свечкой. Натаскаю воду, подмету во дворе – и быстро на чердак, там затихарюсь и читаю. У нас дома большая библиотека была, я все прочел. Бабушка работала директором книготорга, и если я попадал к ней на работу… слушайте… у нее Фенимор Купер был, полное собрание, и я пока все от корки до корки не прочел, не успокоился. «Войну и мир» проглотил. 
 
– «Войну и мир»?! В каком классе? 
 
– Думаю, в пятом. Да, сложное чтение, но мне было очень интересно. Когда изучали в школе, я еще раз перечитывал. Безумно увлекательно, особенно про войну. Не читал того, что было неинтересно. 
 
– А что вам было неинтересно? 
 
– Ограниченно читал фантастику. Не любил с элементами ужастиков. 
 
– Но ведь вы не собирались быть лесником?
 
– Не собирался. Лесников в семье не было. Мама преподавала историю в школе, папа работал в леспромхозе токарем. В детстве я хотел стать военным. У меня были погоны Великой Отечественной войны, гимнастерка, фуражки, пилотки. Любимое занятие – игра в войну. Мне нравились подтянутые, высокие, красивые люди в форме. Ну, в крайнем случае, видел себя капитаном на Енисее, но не потому, что огромная река, нет! Я восхищался формой капитана. И вот, став лесником, получил это все – такую же невероятно красивую форму! Сегодня хожу в генеральском мундире. Значит, мои детские мечты воплотились. 
 
– А если серьезно?
 
– Если серьезно, то большое влияние оказал на меня  мой друг Сережа Токуреев, одноклассник. У него отец был лесник, а мы с 8 класса подрабатывали в лесу, заготавливали лекарственные растения, крапиву в том числе, за что имели свою копейку. Это раз. Во-вторых, мой двоюродный брат, Николай Кузьмин, учился в Красноярске, на лесохозяйственном факультете, и я бывал на кафедре биологи лесных зверей и птиц. Увидел там такие коллекции! И подумал: ну какой интересный факультет! Но тогда гремел БАМ, у нас полкласса туда хотело ехать, и я стал думать: может, вместе с ними? Но Сергей меня убедил, что лесник – лучшая в мире профессия, и поехал я в Красноярск поступать в институт. Подошел к огромной двери, постучал. Никто не отвечает. У нас в деревне было принято: да-да, войдите… Ну вот, вам смешно. 
Колебался: не пойти ли на лесоинженерный факультет, все-таки я из леспромхоза, но влияние брата и друга перевесило. А в процессе учебы на лесохозяйственном я понял: это самый интересный факультет, потому что здесь изучаешь то, что видишь – деревья, травы, животных, птиц. Разве не здорово? 
 
– Одно замечание: для этого любить природу. 
 
– Конечно. Учиться было интересно и просто. Как мне повезло! Знакомые предметы. Интереснейшие преподаватели. Людвиг Антонович Марцинковский, «Марцин». Преподавал лесоведение и лесоводство. Это песня! Как он читал! Не знать предмет после его лекций было невозможно. По лесной энтомологии – Тамара Павловна Казачинская, «Тигра Павловна», строжайший человек. Чтобы она кому-то поставила оценку по блату? Это было нереально! Только знание предмета. 
 
– Поэтому вы такую специализацию выбрали? 
 
– Не только. К тому, чтобы стать лесопатологом, подтолкнула производственная практика. После 3 курса поехал на Алтай, в ленточные боры. Устроили меня лесником, но фактически работал лесопатологом, меня взял  Михаил Петрович Чуприянов. Фронтовик, всегда ходил в лесниковской форме и ездил на мотоцикле «Урал». И я купился! Он меня эксплуатировал в хвост и гриву, я в день залезал на три десятка сосен, чтобы спилить модельные ветви. Тогда на Алтае была вспышка шелкопряда-монашенки и сосновой пяденицы, я угодил в самый пик. И вот этот человек вызвал во мне любовь к профессии лесозащитника. И знания вложил – не кабинетные, теоретические, а практические. Я видел, с каким уважением  к нему относились все лесхозы и лесничества. Он был межрайонным инженером-лесопатологом, и это приезжал хозяин: он им всем указывал – ты сделаешь то-то, в такой-то срок, я проконтролирую. Все брал на карандаш. Встреча с человеком такой воли, знаний, творческих подходов к профессии – это был переломный момент, после которого я уже не сомневался, кем буду. Диплом писал по лесозащите, и здесь огромное интеллектуальное влияние на меня оказал мой руководитель – Юрий Павлович Кондаков. 
 
После института уехал на Алтай уже с богатыми знаниями в области лесозащиты. Работал в Боровлянском леспромхозе и там получил практику лесника, лесовода. Работал помощником лесничего, лесничим. Алтай – регион с мощными лесниковскими  традициями. Там были образцово-показательные питомники и очень сильные лесники, чей труд почитался необыкновенно. Попасть туда вчерашнему студенту – большая удача. Я впитывал знания. Потому что тех теоретических сведений, которые получаешь в институте, настолько мало… А там мастера были, которые в свое время закончили низшую лесную школу. Это кладезь знаний и невероятная преданность профессии. Сколько я получил от них!  
 
– Тогда почему же на Алтае не остались навсегда? 
 
– Остался бы. Но меня вытащил оттуда Александр Сергеевич Исаев. Считайте, силком. В Красноярск ехал с неохотой – привык, и радости общения с такими прекрасными людьми терять не хотел. Конечно, какие-то связи сохранились. Мы до сих пор дружим семьями с Иваном Августовичем Мором, у которого я работал помощником. Это был лучший главный лесничий лесхоза из всех, кого я когда-либо видел. В общем, два года моей профессиональной жизни на Алтае оказались как 10 лет в другом месте. Ну вот, и стал я сотрудником Института леса Сибирского отделения академии наук СССР. 
 
– Вы мне как-то рассказывали комический случай. Везли вы в поезде коробку гусениц… 
 
– Ну да. Непарный шелкопряд, шелкопряд-монашенка и сосновая пяденица – объекты, которые я изучал, и не только в Красноярском крае – Омской области, Алтайском крае, Казахстане. Знаю этих насекомых неплохо. Мой руководитель Юрий Павлович Кондаков посылал меня в командировки, и вот поехал я в очередную командировку.  Набрал яйцекладок, упаковал в большой ящик, а чтобы они не задохнулись, проткнул гвоздем крошечные дырочки.  Ночью в поезде эти яйцекладки вышли. Дырочки, видимо, оказались слишком большими! 
Вот вам смешно сейчас, а представьте – расползаются маленькие гусенички и выпускают паутинку. Женщины просыпаются, а у них паутина на лице и кто-то ползает! Крики. Животный ужас. И ведь никто не знает, в чем дело. Я с верхней полки соскочил, скорее все это убирать.  
 
– Не признались? 
 
– Да меня бы убили. Коробку свою схватил и удрал. Слава богу, что не все гусеницы вышли. Там их были миллионы. 
 
– Фантастика с элементами ужасов, которую вы не любили. И вот оно! А были случаи, когда реально пришлось рисковать? 
 
– Да. В первый год моей работы в Боровлянском леспромхозе сильно горело. Я попал в пожар, и не будь рядом опытных лесников, совершенно точно сгорел бы. В институте этому не учат. Они затащили меня за шкирку в болото, слава богу, болота были с водой, не высохшие. Проносился смерч огня. Это звук, от которого волосы становятся дыбом. Как самолет взлетает. Рев, деревья падают. Верховой пожар. Трактора сгорели, как спички. Это был ужас, но обошлось без трагедий. Я работал  помощником лесничего, по идее, руководитель тушения, но реально руководили те, кто был со мной. Они и спасли меня. 
 
– Какие выводы вы сделали из этого случая, который мог закончиться трагически? 
 
– Чтобы и самому остаться в живых, и людей сохранить, которыми ты руководишь, надо очень хорошо знать предмет, в том числе – лесную пирологию. Мне пришлось это сделать. В Красноярске сильная школа лесной пирологии, но не только это. Волею судьбы познакомился с Николаем Петровичем Курбацким, основателем русской пирологической школы. Это великий человек, мы с ним просто дружили. 
 
– По-моему, это знакомство сопровождали комические обстоятельства. 
 
– Была перепись населения, и меня от работы послали ходить по квартирам. Позвонил, открывает дверь бабушка в длинном халате и ночном колпаке. Я говорю: бабушка, здравствуйте. Бабушка басом: здравствуйте, проходите, молодой человек. Представляете, какой позор? Не узнал профессора института, в котором работал! Я чуть не сгорел. Но он умный человек, отнесся с юмором. 
С его внуком, Сашей Курбацким, мы и сейчас с ним дружим, познакомились на почве увлечения хореографией. Я когда работал в Институте леса, много занимался танцами. И вот мы собрались в Бразилию. На гастроли. И тут вижу в Академгородке объявление: латиноамериканские танцы. Думаю, раз ехать в Бразилию, надо хоть что-то разучить. И так мы познакомились с Сашей, внуком профессора. Саша не лесник, он оптик. Он жил с дедом в одной квартире, и я стал вхож в этот дом. Сколько разговоров о лесе у нас было! Мы иногда за рюмкой чая обсуждали вопросы лесного хозяйства, в том числе – формирования постпирологических древостоев. Сколько же дал мне этот энциклопедически образованный человек! А манера, с какой он принимал? Сервировка стола! Я, наверное, впервые увидел классную посуду, оформление трапезы и оценил эту эстетику. 
 
– Вы рассказываете, я слушаю и думаю: как вам везло на совершенно потрясающих людей! 
 
– Точно. Мне в этом везет всю жизнь. Думаю, традиция не прервется. Вот когда в Москву приехал, судьба дала возможность общаться с такими великими людьми, как Екатерина Григорьевна Мозолевская, Алексей Николаевич Бобринский, Евгений Павлович Кузьмичев, Александр Сергеевич Исаев. 
 
– Вы любите учиться? 
 
– Только дурак не учится, он всегда во всем уверен. Я человек, сомневающийся в себе. У меня нет раз и навсегда сформированной точки зрения – есть позиция. А точка  зрения должна созреть. Я здесь собираю совет, выслушиваю разные мнения, и только потом принимаю решения. Хотя, знаю, многим это не нравится, трактуется как слабость. 
 
– Ну, а на гастроли в Бразилию попали? 
 
– Не удалось. Там была какая-то заваруха, но я, пока разучивал их танцы, приобрел не только друга Сашу, но и самого близкого человека – свою половину.
 
– Затанцевали вы ее? 
 
– Она меня. Я пришел один, мне дали пару. Она сразу меня повела, я говорю: девушка, я мужчина, я должен вести. Она спрашивает: а вы танцевали? Нет, говорю, не танцевал. Но в любом случае мужчина должен вести. Ну, вот так … она  меня поправила.
 
– Что вас радует в жизни? 
 
– Я живу фактически только работой. Это болезнь очень давняя. Достигнешь чего-то, сделаешь что-то важное – и балдеешь! Хотя понимаю, что это неправильно – жить только работой.
 
– Но для мужчины реализация себя в профессии  более, чем в чем-то другом – это нормально. Как раз тот случай, когда гендерные различия очень выражены. Разве не так? 
 
– Да я не спорю, так и есть. Но меня спрашивают в Красноярске: вы, наверное, в столице по театрам ходите?  Представьте себе, нет. 18-19-часовой рабочий день не позволяет. Правда, вырвался перед 8 марта, предложили билеты в Большой на «Пиковую даму»… Лучше бы не ходил… Режиссура классная. К исполнителям – никаких претензий. Но тяжелейший спектакль! Действо, которое было на сцене, сродни дурдому. Я почему-то представил себе нашу бедную Россию. Тяжелый осадок. Морально меня это подавило. 
– Но Пушкин тут ни при чем.  
– Новая трактовка. Мне морально было тяжело. Может быть, просто устал. И жена так же. 
 
– Но помимо профессии все же есть радости? 
 
– Очень долго колоссальной отдушиной были танцы. Потом переключился на горные лыжи, но весь переломался, отдушина ушла. Много лет катался в Саянах. Потрясающие горы! Вы не представляете, как я по ним скучаю. Я вообще люблю Сибирь, сибирский климат. 
 
– Мы логически подошли к тому, что огорчает вас в этой жизни.
 
– Человек сам себя обедняет. Не такая уж долгая жизнь у нас, и дружеское общение очень важно. В Москве жила одна из любимых моих учительниц, сейчас живут ее дети, внуки, надо общаться… Мама просит: ты съезди, навести. Времени нет, но это нужно делать. Не должен человек только к одному боку притыкаться: работа, работа, работа. 
Когда живы родители, надо с ними больше проводить времени. К сожалению, мне это не очень удается. Жива мама, и пока я жил в Красноярске, бывал у нее каждый день. Виню себя, что с папой мало общался, опять же, из-за работы. Редко приезжал к родителям в Усть-Кемь.  
И еще – Москва меня высасывает. Я не люблю такой темп, это метро, где люди передвигаются, как пингвины. Меня такая скученность угнетает. Я не москвич. И никогда им не стану. Здесь я просто в длительной командировке.
 
Беседовала Елена Субботина  
 
 
Корпоративный вход