регионы России
Направления деятельностиСведения об организацииО нас80 лет службе защиты леса!УслугиФилиалыКонтакты
Карта филиалов
Российского центра защиты леса
Посмотреть филиалы списком
закрыть

Общая информация

Телефон единой диспетчерской службы
Федерального агентства лесного хозяйства

8-800-100-94-00

 

 

 

Я не москвич. Мне нравится сибирский климат

Когда осенью 2013 года праздновалось 75-летие Рослесозащиты, красноярские лесопатологи перед полным залом объяснились в любви к своему бывшему начальнику. Признались: страшно жалеют, что Владимир Солдатов  уехал в столицу. 
 
– Вот на этой высокой ноте и начнем. Можно, я предположу, что переезд в Москву в августе 2013 года был для вас тяжелым решением? 
 
– Самым трудным в моей жизни. 
 
 – А вы могли отказаться? 
 
– Мог. Но предложение было довольно жесткое: или – или. Мне дали очень мало времени на размышление, по сути, всего один день. Страха, что не справлюсь, не испытывал, но в тот момент были сложные семейные обстоятельства. После смерти отца мама по моему настоянию переехала в Красноярск, не успела на новом месте освоиться – а тут мне надо уезжать. Это раз. Второе – родились двое внуков, близнецы. Да вообще, менять так резко жизнь, когда тебе за 50… Но есть долг, и если не ты, то кто? Друзья сказали: поезжай, а то кто-то придет – и все дело нашей жизни угробит. 
 
– Жена поддержала вас? 
 
– Ну как поддержала… Как декабристка: поехали в ссылку в Москву. Раньше было наоборот – из столиц в Сибирь. 
 
– Коллектив в Красноярске жалко было оставлять?
 
– Очень. Это был не просто коллектив – семья. Ведь как он формировался? В Сибирском технологическом университете присматривали звездочек, и через базовые кафедры агитировали, чтобы они выбрали лесозащиту и лесную энтомологию. Работа не одного года. Постепенно сформировался коллектив не просто специалистов – единомышленников. Это штучные люди. Многие из них сделали отличную научную карьеру. И вот я уезжаю…
 
– А они как восприняли весть о вашем отъезде?  
 
– Наверное, тяжело. Тем более, это было в период  полевого сезона, я даже не успел с ними попрощаться по-человечески и поблагодарить за многолетнее сотрудничество. Они на меня обиделись: Солдатов уехал, пока мы были в поле. Тем не менее, я сказал, что не только не прощаюсь с ними – использовал их целый год по полной программе. Все экстренные задачи выполнялись в Красноярске: информационные системы, ДНК-анализы, IT – продукты. Я искал поддержки у них, и они очень быстро реагировали, работая в московском режиме. Помощь моих земляков оказалась бесценной. 
 
– То есть, вы опирались на то, что сами же и создали. Причем, создали, насколько мне известно, практически с нуля, придя туда из Института леса. Верно излагаю? 
 
– Ну, примерно. Я, честно скажу, не планировал уходить из Института леса, но в 1995-м году в Красноярском крае случилась сильная вспышка сибирского шелкопряда, и меня сосватали директором лесозащитного предприятия региона. Там было 8 сотрудников, 2 пишущих машинки, ни одного автомобиля. Нищета. Не скажу, что приняли там меня с восторгом. Прошел слух, что Солдатов  оттанцевал, ушел на пенсию в ансамбле танца Сибири и его здесь по блату взяли. 
 
– Про танцы не поняла. 
 
– Я в молодости очень увлекался народными танцами,  выступал в академическом коллективе. Параллельно с работой, конечно. Но об этом потом. Так вот, Татьяна Петровна Андреева, она была у меня замом, говорила: Солдатов, ты фантазер. А потом уже прошло время нашей совместной работы, и она говорит: называла тебя фантазером, а ведь мы все воплотили в жизнь. Мы там все делали сами, даже лабораторию. Ну, ремонт – это, само собой, своими руками. Какую-то копейку найдем – счастье. 
 
– Вредителя-то уничтожили? 
 
 – Не только уничтожили вредителя, мы достигли того, что лесозащитная служба Красноярского края стала лучшей в России. 105 высокоинтеллектуальных сотрудников, 40 автомобилей, лаборатории мирового класса. Сегодня там действительно очень высокий потенциал.   
Мне страшно жаль, что сегодня не успеваю общаться с людьми, особенно с молодежью, так же близко, как делал это в Красноярске. А говорить надо. В глаза друг другу смотреть надо. Команда работает тогда, когда люди хорошо друг друга понимают. Причем, это распространяется на всех – не только на инженеров, но и на шоферов. В Сибири у меня рабочий день начинался и заканчивался заходом в гараж. Я понимал, зачем мужики там могут остаться после работы. Они и оставались. Я их не ругал, они сами все понимали, и мы достигли договоренности – никто не пьет. Все накупили машины.  Многие бросили курить. Вы не представляете, какой там коллектив водителей! Но это долгая работа – разговоры, общение. Щеки не надо надувать, ведь они пашут, обеспечивают работу экспедиций. Это такая важная гайка в колесе! 
 
– А уж жены-то этих шоферов как вам благодарны за протрезвевших мужей!  
 
– Наверное. По крайней мере, уехал оттуда не с тяжелым сердцем. 
 
– На новом месте было трудно?
 
– Непросто. И ментальность людей, и темп жизни, и работа здесь совершенно другая. Я и сейчас считаю, что  мне удавалось сделать больше для отрасли из Красноярска. Руководители Рослесхоза к нам прислушивались, и получалось продвигать передовые идеи в отрасль. Здесь, казалось бы, возможностей больше, но очень тяжело все движется. Я этого не ожидал, и через полгода в себе разочаровался – считал, что ничего не сделал, хотя работал по 18-20 часов. Оценил это как бег на месте. Заключил, что у меня не хватает либо организаторских способностей, либо умственных, чтобы сдвинуть отрасль с мертвой точки. Успехов не было точно. 
 
– А дальше что произошло? 
 
– А дальше начался сдвиг. Верите, мне всегда встречались только хорошие люди, в том числе и руководители. Несмотря на жесткое давление со стороны Владимира Альбертовича Лебедева, я ощущал его поддержку. И не только его самого, но и замов. Большую духовную лесниковскую помощь оказал Николай  Степанович Кротов. Хотя было сложно, но все планы мы реализовали, о Рослесозащите услышали, узнали.
Коллеги в центральном офисе работали в моем режиме. Особенно благодарен нашей молодежи. Они никогда не признавались мне в любви, но их моральную поддержку чувствовал очень сильно. Я ни к чему их не призывал, просто сам пахал, и они это видели. Потому что это дело моей жизни. Продолжение того, что начинал мой друг Миша Кобельков. 
 
– Красноярск – ваш родной город? 
 
– Нет. Родной – Енисейск, 400 километров по Енисею к северу от краевого центра. А вырос в леспромхозовском поселке Усть-Кемь, недалеко от Енисейска. Папа работал в леспромхозе. Мы жили в щитовом доме, а на улице минус 50. Папа сутками топил печь.
 
– В леспромхозе нормальные дома не могли построить?
 
– Так не из чего было. По реке тьма леса уходит без толку в океан, а нельзя взять. Вот представляете, при советской власти как? Не дай бог, вытащил, что-то себе построил. Посадят. 
У нас дом стоял от реки метров 50. Класс! Для меня это было нормой. Думал, что все живут так – около реки. Я и в Красноярск когда попал, все время стремился поближе к Енисею. И сейчас мне тяжело, когда нет большой воды. 
Усть-Кемь – очень интересный поселок. Наш огород примыкал к разрушенной церкви, и вот каждый год, копая землю под картошку, хоть одну монету старинную, но находили. Собралась целая коробка. Монеты  екатеринские, петровские… играли ими в орел-решку. Ценности этого мы не понимали. 
 
– Они целы? 
 
– Кто-то, кто понимал, стащил, когда я уже учился в институте. У нас никогда не замыкался дом, ну, и вошел вор в отсутствие хозяев. 
Так вот, церковь стояла на очень высоком месте. Большевики ее взорвали. Но взорвать-то взорвали, а она не рухнула, только разошлась. И вот мы в детстве  играли на останках этой церкви. Она для нас была как крепость. Еще в лапту играли. Обалденная игра! Начинали дети, включались взрослые, собирались целой улицей. Бабы не могли мужиков затащить домой на хозяйство. 
Поселок был многонациональный – латыши, эстонцы, евреи, татары, местная народность кето, русские, украинцы, китайцы. Гван Чан Хай Сережка учился у нас. Китайского не знал, мать-то русская, а отец его помнил родной язык. В поселке жили дружно.  
Река у нас шикарная! Теперь говорят – пляж, а мы называли – пески, чистейший, намытый рекой песок. У каждого в семье были лодки, переплывали на другой берег, где вода теплее.  
 
– Детство, чувствую, у вас было счастливое. А какие книги вы тогда читали? 
 
– Все подряд. Глотал. Читал под одеялом с фонариком, со свечкой. Натаскаю воду, подмету во дворе – и быстро на чердак, там затихарюсь и читаю. У нас дома большая библиотека была, я все прочел. Бабушка работала директором книготорга, и если я попадал к ней на работу… слушайте… у нее Фенимор Купер был, полное собрание, и я пока все от корки до корки не прочел, не успокоился. «Войну и мир» проглотил. 
 
– «Войну и мир»?! В каком классе? 
 
– Думаю, в пятом. Да, сложное чтение, но мне было очень интересно. Когда изучали в школе, я еще раз перечитывал. Безумно увлекательно, особенно про войну. Не читал того, что было неинтересно. 
 
– А что вам было неинтересно? 
 
– Ограниченно читал фантастику. Не любил с элементами ужастиков. 
 
– Но ведь вы не собирались быть лесником?
 
– Не собирался. Лесников в семье не было. Мама преподавала историю в школе, папа работал в леспромхозе токарем. В детстве я хотел стать военным. У меня были погоны Великой Отечественной войны, гимнастерка, фуражки, пилотки. Любимое занятие – игра в войну. Мне нравились подтянутые, высокие, красивые люди в форме. Ну, в крайнем случае, видел себя капитаном на Енисее, но не потому, что огромная река, нет! Я восхищался формой капитана. И вот, став лесником, получил это все – такую же невероятно красивую форму! Сегодня хожу в генеральском мундире. Значит, мои детские мечты воплотились. 
 
– А если серьезно?
 
– Если серьезно, то большое влияние оказал на меня  мой друг Сережа Токуреев, одноклассник. У него отец был лесник, а мы с 8 класса подрабатывали в лесу, заготавливали лекарственные растения, крапиву в том числе, за что имели свою копейку. Это раз. Во-вторых, мой двоюродный брат, Николай Кузьмин, учился в Красноярске, на лесохозяйственном факультете, и я бывал на кафедре биологи лесных зверей и птиц. Увидел там такие коллекции! И подумал: ну какой интересный факультет! Но тогда гремел БАМ, у нас полкласса туда хотело ехать, и я стал думать: может, вместе с ними? Но Сергей меня убедил, что лесник – лучшая в мире профессия, и поехал я в Красноярск поступать в институт. Подошел к огромной двери, постучал. Никто не отвечает. У нас в деревне было принято: да-да, войдите… Ну вот, вам смешно. 
Колебался: не пойти ли на лесоинженерный факультет, все-таки я из леспромхоза, но влияние брата и друга перевесило. А в процессе учебы на лесохозяйственном я понял: это самый интересный факультет, потому что здесь изучаешь то, что видишь – деревья, травы, животных, птиц. Разве не здорово? 
 
– Одно замечание: для этого любить природу. 
 
– Конечно. Учиться было интересно и просто. Как мне повезло! Знакомые предметы. Интереснейшие преподаватели. Людвиг Антонович Марцинковский, «Марцин». Преподавал лесоведение и лесоводство. Это песня! Как он читал! Не знать предмет после его лекций было невозможно. По лесной энтомологии – Тамара Павловна Казачинская, «Тигра Павловна», строжайший человек. Чтобы она кому-то поставила оценку по блату? Это было нереально! Только знание предмета. 
 
– Поэтому вы такую специализацию выбрали? 
 
– Не только. К тому, чтобы стать лесопатологом, подтолкнула производственная практика. После 3 курса поехал на Алтай, в ленточные боры. Устроили меня лесником, но фактически работал лесопатологом, меня взял  Михаил Петрович Чуприянов. Фронтовик, всегда ходил в лесниковской форме и ездил на мотоцикле «Урал». И я купился! Он меня эксплуатировал в хвост и гриву, я в день залезал на три десятка сосен, чтобы спилить модельные ветви. Тогда на Алтае была вспышка шелкопряда-монашенки и сосновой пяденицы, я угодил в самый пик. И вот этот человек вызвал во мне любовь к профессии лесозащитника. И знания вложил – не кабинетные, теоретические, а практические. Я видел, с каким уважением  к нему относились все лесхозы и лесничества. Он был межрайонным инженером-лесопатологом, и это приезжал хозяин: он им всем указывал – ты сделаешь то-то, в такой-то срок, я проконтролирую. Все брал на карандаш. Встреча с человеком такой воли, знаний, творческих подходов к профессии – это был переломный момент, после которого я уже не сомневался, кем буду. Диплом писал по лесозащите, и здесь огромное интеллектуальное влияние на меня оказал мой руководитель – Юрий Павлович Кондаков. 
 
После института уехал на Алтай уже с богатыми знаниями в области лесозащиты. Работал в Боровлянском леспромхозе и там получил практику лесника, лесовода. Работал помощником лесничего, лесничим. Алтай – регион с мощными лесниковскими  традициями. Там были образцово-показательные питомники и очень сильные лесники, чей труд почитался необыкновенно. Попасть туда вчерашнему студенту – большая удача. Я впитывал знания. Потому что тех теоретических сведений, которые получаешь в институте, настолько мало… А там мастера были, которые в свое время закончили низшую лесную школу. Это кладезь знаний и невероятная преданность профессии. Сколько я получил от них!  
 
– Тогда почему же на Алтае не остались навсегда? 
 
– Остался бы. Но меня вытащил оттуда Александр Сергеевич Исаев. Считайте, силком. В Красноярск ехал с неохотой – привык, и радости общения с такими прекрасными людьми терять не хотел. Конечно, какие-то связи сохранились. Мы до сих пор дружим семьями с Иваном Августовичем Мором, у которого я работал помощником. Это был лучший главный лесничий лесхоза из всех, кого я когда-либо видел. В общем, два года моей профессиональной жизни на Алтае оказались как 10 лет в другом месте. Ну вот, и стал я сотрудником Института леса Сибирского отделения академии наук СССР. 
 
– Вы мне как-то рассказывали комический случай. Везли вы в поезде коробку гусениц… 
 
– Ну да. Непарный шелкопряд, шелкопряд-монашенка и сосновая пяденица – объекты, которые я изучал, и не только в Красноярском крае – Омской области, Алтайском крае, Казахстане. Знаю этих насекомых неплохо. Мой руководитель Юрий Павлович Кондаков посылал меня в командировки, и вот поехал я в очередную командировку.  Набрал яйцекладок, упаковал в большой ящик, а чтобы они не задохнулись, проткнул гвоздем крошечные дырочки.  Ночью в поезде эти яйцекладки вышли. Дырочки, видимо, оказались слишком большими! 
Вот вам смешно сейчас, а представьте – расползаются маленькие гусенички и выпускают паутинку. Женщины просыпаются, а у них паутина на лице и кто-то ползает! Крики. Животный ужас. И ведь никто не знает, в чем дело. Я с верхней полки соскочил, скорее все это убирать.  
 
– Не признались? 
 
– Да меня бы убили. Коробку свою схватил и удрал. Слава богу, что не все гусеницы вышли. Там их были миллионы. 
 
– Фантастика с элементами ужасов, которую вы не любили. И вот оно! А были случаи, когда реально пришлось рисковать? 
 
– Да. В первый год моей работы в Боровлянском леспромхозе сильно горело. Я попал в пожар, и не будь рядом опытных лесников, совершенно точно сгорел бы. В институте этому не учат. Они затащили меня за шкирку в болото, слава богу, болота были с водой, не высохшие. Проносился смерч огня. Это звук, от которого волосы становятся дыбом. Как самолет взлетает. Рев, деревья падают. Верховой пожар. Трактора сгорели, как спички. Это был ужас, но обошлось без трагедий. Я работал  помощником лесничего, по идее, руководитель тушения, но реально руководили те, кто был со мной. Они и спасли меня. 
 
– Какие выводы вы сделали из этого случая, который мог закончиться трагически? 
 
– Чтобы и самому остаться в живых, и людей сохранить, которыми ты руководишь, надо очень хорошо знать предмет, в том числе – лесную пирологию. Мне пришлось это сделать. В Красноярске сильная школа лесной пирологии, но не только это. Волею судьбы познакомился с Николаем Петровичем Курбацким, основателем русской пирологической школы. Это великий человек, мы с ним просто дружили. 
 
– По-моему, это знакомство сопровождали комические обстоятельства. 
 
– Была перепись населения, и меня от работы послали ходить по квартирам. Позвонил, открывает дверь бабушка в длинном халате и ночном колпаке. Я говорю: бабушка, здравствуйте. Бабушка басом: здравствуйте, проходите, молодой человек. Представляете, какой позор? Не узнал профессора института, в котором работал! Я чуть не сгорел. Но он умный человек, отнесся с юмором. 
С его внуком, Сашей Курбацким, мы и сейчас с ним дружим, познакомились на почве увлечения хореографией. Я когда работал в Институте леса, много занимался танцами. И вот мы собрались в Бразилию. На гастроли. И тут вижу в Академгородке объявление: латиноамериканские танцы. Думаю, раз ехать в Бразилию, надо хоть что-то разучить. И так мы познакомились с Сашей, внуком профессора. Саша не лесник, он оптик. Он жил с дедом в одной квартире, и я стал вхож в этот дом. Сколько разговоров о лесе у нас было! Мы иногда за рюмкой чая обсуждали вопросы лесного хозяйства, в том числе – формирования постпирологических древостоев. Сколько же дал мне этот энциклопедически образованный человек! А манера, с какой он принимал? Сервировка стола! Я, наверное, впервые увидел классную посуду, оформление трапезы и оценил эту эстетику. 
 
– Вы рассказываете, я слушаю и думаю: как вам везло на совершенно потрясающих людей! 
 
– Точно. Мне в этом везет всю жизнь. Думаю, традиция не прервется. Вот когда в Москву приехал, судьба дала возможность общаться с такими великими людьми, как Екатерина Григорьевна Мозолевская, Алексей Николаевич Бобринский, Евгений Павлович Кузьмичев, Александр Сергеевич Исаев. 
 
– Вы любите учиться? 
 
– Только дурак не учится, он всегда во всем уверен. Я человек, сомневающийся в себе. У меня нет раз и навсегда сформированной точки зрения – есть позиция. А точка  зрения должна созреть. Я здесь собираю совет, выслушиваю разные мнения, и только потом принимаю решения. Хотя, знаю, многим это не нравится, трактуется как слабость. 
 
– Ну, а на гастроли в Бразилию попали? 
 
– Не удалось. Там была какая-то заваруха, но я, пока разучивал их танцы, приобрел не только друга Сашу, но и самого близкого человека – свою половину.
 
– Затанцевали вы ее? 
 
– Она меня. Я пришел один, мне дали пару. Она сразу меня повела, я говорю: девушка, я мужчина, я должен вести. Она спрашивает: а вы танцевали? Нет, говорю, не танцевал. Но в любом случае мужчина должен вести. Ну, вот так … она  меня поправила.
 
– Что вас радует в жизни? 
 
– Я живу фактически только работой. Это болезнь очень давняя. Достигнешь чего-то, сделаешь что-то важное – и балдеешь! Хотя понимаю, что это неправильно – жить только работой.
 
– Но для мужчины реализация себя в профессии  более, чем в чем-то другом – это нормально. Как раз тот случай, когда гендерные различия очень выражены. Разве не так? 
 
– Да я не спорю, так и есть. Но меня спрашивают в Красноярске: вы, наверное, в столице по театрам ходите?  Представьте себе, нет. 18-19-часовой рабочий день не позволяет. Правда, вырвался перед 8 марта, предложили билеты в Большой на «Пиковую даму»… Лучше бы не ходил… Режиссура классная. К исполнителям – никаких претензий. Но тяжелейший спектакль! Действо, которое было на сцене, сродни дурдому. Я почему-то представил себе нашу бедную Россию. Тяжелый осадок. Морально меня это подавило. 
– Но Пушкин тут ни при чем.  
– Новая трактовка. Мне морально было тяжело. Может быть, просто устал. И жена так же. 
 
– Но помимо профессии все же есть радости? 
 
– Очень долго колоссальной отдушиной были танцы. Потом переключился на горные лыжи, но весь переломался, отдушина ушла. Много лет катался в Саянах. Потрясающие горы! Вы не представляете, как я по ним скучаю. Я вообще люблю Сибирь, сибирский климат. 
 
– Мы логически подошли к тому, что огорчает вас в этой жизни.
 
– Человек сам себя обедняет. Не такая уж долгая жизнь у нас, и дружеское общение очень важно. В Москве жила одна из любимых моих учительниц, сейчас живут ее дети, внуки, надо общаться… Мама просит: ты съезди, навести. Времени нет, но это нужно делать. Не должен человек только к одному боку притыкаться: работа, работа, работа. 
Когда живы родители, надо с ними больше проводить времени. К сожалению, мне это не очень удается. Жива мама, и пока я жил в Красноярске, бывал у нее каждый день. Виню себя, что с папой мало общался, опять же, из-за работы. Редко приезжал к родителям в Усть-Кемь.  
И еще – Москва меня высасывает. Я не люблю такой темп, это метро, где люди передвигаются, как пингвины. Меня такая скученность угнетает. Я не москвич. И никогда им не стану. Здесь я просто в длительной командировке.
 
Беседовала Елена Субботина  
 
 
Корпоративный вход